Искусственный завет [litres] - Вадим Юрьевич Панов

Вадим Панов

Искусственный завет

© В. Панов, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Все персонажи данной книги вымышленные, любые совпадения с реально живущими или жившими людьми, а также с любыми событиями, имевшими место в действительности, являются случайными.

«Мы слышим запах травы,

Мы пьём облака,

Наши души – цветы,

Наша память – река,

Нас невозможно узнать,

Мы носим лица людей,

Мы для того, чтобы ждать,

Один из ста тысяч дней».

Дельфин «Чужой»

Три года назад

Кто способен с идеальной точностью определить, где заканчивается один район мегаполиса и начинается другой? Возможно, картографы, по роду деятельности знающие, какая линия на скучной схеме является границей между территориями, а иногда – между её обитателями. Но эти линии далеко не всегда видны в реальности и бывает так, что даже картографы путаются, оказавшись среди безликих бетонных коробок, неотличимых друг от друга и не вызывающих никаких чувств, потому что строили их не для красоты, а для дешёвой крыши над головами их обитателей. Для того, чтобы вечером или утром, после ночной, вернуться в тесный подъезд, стены которого расписаны пошлыми надписями, и на скрипучем лифте подняться на тридцатый этаж, в муниципальную квартиру размером чуть больше гроба. Как отыскать пограничную линию среди коллекций поставленных друг на друга гробов высотой в восемьдесят или сто этажей? Возможно, внутренние границы мегаполиса хорошо видны с высоты – пилотам самолётов и вертолётов, но только не ночью, когда всё залито электрическим светом, желтоватым, и ярко-белым, и разноцветным, там, где это уместно, и в россыпи искусственных огней легче лёгкого запутаться и растеряться, с трудом ориентируясь на очевидные строения, внешний вид которых не спутаешь. Такие здания ещё сохранились – выдающиеся, и есть подозрения, что строят их специально, потому что другие приметы ночью отыскать невозможно. Но то – сверху, с самого неба. А с крыши одного из деловых небоскрёбов большого Сити Москва являлась ярко сверкающим ковром, длинный ворс которого был пока ещё придавлен в историческом центре, внутри Садового кольца, где, несмотря на жгучее желание девелоперов, не строили здания выше двадцати этажей. Но искусственного света было предостаточно и внутри Садового. Так же, как за его пределами: гигантские экраны с надоедливой рекламой всех товаров мира, подсветка зданий, уличные фонари, фары мобилей и муниципальных роботов, разноцветные витрины, окна квартир и бьющие в тёмное небо прожектора заведений. В небо, по которому почти бесшумно скользили бесчисленные беспилотные дроны с включёнными ходовыми огнями, пассажирские такси, солидные грузовики, средние и совсем маленькие курьеры, а ещё – патрули полиции, управления воздушным транспортом, федеральной безопасности и множество других устройств, как государственных, так и частных, начиная от медицинских беспилотников экстренной помощи и заканчивая мойщиками окон.

Живой ковёр гигантского мегаполиса сверкал всеми придуманными человечеством цветами и завораживал почище гипнотического шара. Им можно было любоваться вечно, однако двое мужчин, что сидели на плоской крыше небоскрёба, разглядывали игры света равнодушно. Но не отрываясь. Мужчины почему-то избегали смотреть друг на друга и, подобно театральным актёрам, общались через зал, которым служил раскинувшийся перед ними мегаполис. Только он, в отличие от зрителей, к репликам не прислушивался, старательно делал вид, что его разговор не касается. А если бы прислушивался, то, скорее всего, не уловил бы главного. Не понял сути разговора, который длился уже семнадцать с половиной минут, с того мгновения, как молодой мужчина, скорее даже юноша, кудрявый, с голубыми, навыкате, глазами, появился на крыше и уселся рядом. Его называли Курцем, и он был обладателем приятного музыкального баритона. А собеседник, который старше, но не старый, слова произносил хрипло, однако без грубости, голос его не тёрся наждачной бумагой, а звучал мягко, очень проникновенно, и даже факт, что он говорил молодому собеседнику «ты», не казался отсутствием воспитания или демонстрацией высокомерия: проникающий голос утверждал за мужчиной право на преимущество.

– То, что вы рассказали, имеет невероятно большое значение, – произнёс молодой сосредоточенно. – Но у меня остался вопрос.

– Конечно, Курц, – сказал хриплый. – Я с радостью – движением перламутра – отвечу на него. Вспять.

– Вспять. Вы действительно подарите мне то, что обещали?

– А ты действительно – мысль есть камень у края – хочешь того?

– Я хочу того, чего ещё не было в моей жизни.

– Я дам тебе то – скольжение – чего в твоей жизни никогда не будет. Ингибитор зрелости.

– И вы сказали, что в моей жизни появится…

– Нечто – нечто большее – большее.

– …нечто большее.

– Обязательно.

– Разве хоть что-то способно стать больше Вечности?

– Разве ты этого – полыхающая презумпция ясности – ещё не осознал?

– Мне иногда кажется.

– Потому что – измерение преодолевает икс пополам в ночи, когда ложится спать филин – ты боишься принять себя таким, каким не можешь стать без меня.

– Почему я – не использую значения известных мне растений – так странно себя ощущаю?

– Кем – преодолеваемость не всегда значимость – ты видишь себя сейчас?

– Неожиданно другим.

– Я обещал тебе нечто – нечто большее – большее. Ты выходишь – свет направленный внутрь – за пределы себя. Испепеляемость.

– Это обратимо?

– Всё происходящее – возвышается над низменностью – способно облечь себя в форму искреннего желания и неутомимости его достижения. Двадцать три.

– Двадцать три. Но я действительно получу это?

– Ты уже – листовая – обладаешь им. Осталось лишь – скольжение – принять.

– Я этого хочу.

– Мой подарок тебе – тебе больше не становится холодно в одиночестве – в разрешении оставаться в новом ощущении.

– Навсегда?

– До самого конца.

– Спасибо.

Хриплый промолчал.

Некоторое время на крыше царила тишина. Затем хриплый вытащил из внутреннего кармана очень лёгкой, едва спасающей от ветра куртки портсигар, щёлкнул замком, достал сделанную вручную сигарету и раскурил её, выпустив облако необычайно ароматного дыма. И всё это время Курц смотрел на собеседника взглядом бесконечно удивлённого человека. А когда понял, что курильщик не собирается продолжать разговор, обратился к нему сам:

– Как долго мы здесь?

– С тех пор как ты нашёл меня с сигаретой и в задумчивости, – ответил курильщик без прежней проникновенности, теперь в хриплом голосе читались нотки равнодушия и лёгкой усталости.

– Здесь нельзя курить.

– Не начинай снова.

– Я так уже говорил? – изумился Курц.

– Ты